Цитаты из книги Хакуин «Дикий плющ».

«Одним из прочитанных им еще в Дайсёдзи трактатов стала «Сутра лотоса», самая знаменитая и популярная из всех махаянских сутр. Она также занимала центральное место в писаниях школы Нитирэна, буддизм которой исповедывала мать Хакуина, так что он, очевидно, к тому времени был до некоторой степени знаком с содержанием этого трактата. Тем не менее известно, что Хакуин, проштудировав ее от начала до конца, испытал глубокое разочарование, обнаружив, что она «содержит в себе только простенькие рассуждения о причинах и следствиях, и ничего больше». Он более не обращался к «Сутре лотоса» и оставался при своем мнении в течении почти четверти века, до той самой ночи, когда он испытал последнее, окончательное просветление. Именно тогда он, наконец, постиг глубину ее смысла и понял, почему ее называют «царицей сутр», величайшей из буддийских проповедей.»

…….

«Я был разочарован. Дав обет семь дней провести в упражнениях, не обращая внимания ни на что другое, я скрылся в глубине святилища, посвященного местному божеству провинции. Даже сопровождавшие меня монахи не знали где я и чем занят. Поиски оказались бесполезны, и все решили, что я в тайне покинул храм и отправился восвояси.

Была уже седьмая и последняя ночь упражнений. Около полуночи моего слуха коснулся удар колокола далекого храма. Внезапно тело и сознание полностью меня покинули. Из самой глубокой скверны я восстал совершенно чистым. Я был вне себя от радости, и сама глубина моих легких издала громкий крик: «Древний Янь-тоу жив и здоров!» (57)
Мои крики вызвали из келий монахов, с которыми я путешествовал. Взявшись за руки, они разделили со мной величайшее счастье этого мига. Однако вскоре я стал необычайно гордым и заносчивым. Всякий, кто бы ни встретился, казался мне не более, чем комком грязи.»

«В те времена он упорно боролся с коаном о «му», причем в течении последнего года стали обнаруживаться признаки того, что прорыв сквозь него вот-вот произойдет. Хакуину было необходимо остаться в одиночестве для того, чтобы ничто не отвлекало его от сосредоточения и не могло помешать. Поэтому он спрятался в небольшом помещении, обнаруженном им в задней части храма, и целую неделю пребывал в одиночестве. Он продолжал сидеть там до последней ночи, и уже в предрассветное время его слуха коснулся отдаленный звук колокола. Как только это произошло, Хакуин наконец преодолел порог перед сатори, то есть просветлением. Этот опыт был необычайно интенсивным, и ему показалось, что в продолжение последних трехсот лет никто не приблизился к столь славному достижению. Несколько последовавших за этим недель Хакуин расхаживал вокруг храма «раздуваясь от все возраставшей гордости, блестя своим высокомерием… презрительно косясь на всякого встречного, относясь к ним с презрением, будто к комьям грязи».
В это самое время, благодаря еще одному совпадению, которое, казалось, случилось именно для того, чтобы превратить жизнь Хакуина в парадигму изучения дзэн, он встретил старшего наставника Сёдзу-родзина («Почтенного старца обители Сёдзу). Этому наставнику не составило большого труда присмирить чрезмерную гордыню молодого человека и освободить его от мысли, что его учение подошло к концу.»

……

«Сёдзу-родзин

Когда мы прибыли в обитель Сёдзуан, я получил разрешение и был принят в качестве ученика, и мои пожитки также остались в ее стенах.
Однажды во время «личной беседы» [докусан], когда все мое внимание было обращено к наставнику, он сказал мне: «Обязательство изучать дзэн должно быть подлинным. Как ты понимаешь коан о собаке и природе Будды?»(63) «Я не знаю, куда здесь деть руки и ноги», — отвечал я. Наставник внезапно подался вперед и схватил меня за нос. Резко дернув, он воскликнул: «Вот куда их деть!» Я не мог тогда сдвинуться с места ни взад, ни вперед. Я не смог бы даже издать ни единого звука.
Эта короткая стычка привела меня в печальное состояние духа. Я был совершенно расстроен и подавлен. Несчастный, я сидел на месте, и слезы без остановки текли из моих покрасневших глаз по пылающим щекам.
Наставник пожалел меня и указал несколько коанов, над которыми мне следовало работать:
Башня памяти Су-шаня, Водный буйвол проходит через окно, Смерть Нань-цзюаня, Цветущий куст Нань-цзюаня, Конопляный халат Цзин-чжоу, Сухая палочка для дерьма Юнь-мэня (64).
«Можно справедливо назвать приемником Будды и патриархов всякого, кто одолеет хотя бы один из этих коанов», — так он сказал.
Я почувствовал поднимающийся прилив душевных сил, укреплявший во мне решимость. Днями и ночами я пытался раскусить коаны. Я атаковал их спереди. Я грыз их с боков. Однако передо мной не вставало даже тени понимания. Опечаленный и подавленный, я рыдал в полный голос: «Взываю к царям мрака десяти сторон света и ко всем другим повелителям сонма небесных демонов! Приходите без промедления и лишите меня жизни, если по прошествии семи дней я не найду путь сквозь хотя бы один из коанов!»
Я воскурил благовония, совершил поклоны и вновь обратился к практике. Я не прерывался ни на одну минуту, я не спал. Ко мне пришел наставник, но он выказал полное пренебрежение. «Ты только мучаешь дзэн в своей пещере!» — пробурчал он.
Затем он продолжал: «Ты можешь убираться прямо сегодня и перелопатить весь мир в поисках такого учителя, кто смог бы оживить надежду на то, что будет преодолена «закрытая преграда» дзэн. Но тебе будет легче отыскать звезды на полуденном небе» (65).
Но я подвергнул его слова сомнению. «В конце концов, — рассуждал я, — в стране полно великих монастырей, в которых множество знаменитых мастеров. Они многочисленны, как семена у кунжута или льна. Этот человек всего лишь старик из убогой ветхой богадельни при храме: как нелепо, что им так гордятся! Действительно, лучше уйти отсюда и отправиться в иные места».
Ранним утром следующего дня я, все еще находясь в подавленном состоянии, взял свою чашу для подаяния и отправился в деревню около замка Иияма.
В то время я полностью растворился в своих коанах, не оставлял их ни на один момент. С чашей для подаяния в руках я расположился напротив ворот дома, застыв в каком-то трансе. Из дома послышался крик: «Убирайся отсюда! Ступай своей дорогой!» Однако я был настолько поглощен коанами, что не обратил внимания на этот крик. Это, очевидно, разозлило хозяйку, и она вскоре появилась передо мной, размахивая метлой. Она подбежала, обрушила метлу на мою голову и принялась бешено молотить по ней, как если бы намеревалась вытрясти мне мозги. Моя шляпа из осоки превратилась в лохмотья. Я был опрокинут и упал на землю, полностью лишившись сознания. Я остался лежать, будто мертвец (66).
На улицу вышли соседи, встревоженные происшедшим. С участливым выражением на лице они восклицали: «Посмотрите, что наделала эта старая карга!» и тут же вновь исчезали, запирая за собою двери. Все успокоилось, наступила тишина — повсюду ни единого движения или признака жизни. Какие-то люди, случайно проходившие мимо, удивленно приблизились ко мне. Они подхватили меня и попытались поднять.
«Что случилось? В чем дело?» — спрашивали они.
Как только я пришел в себя и открыл глаза, я вдруг обнаружил, что неразрешимые, неприступные коаны, над которыми я работал, все эти ядовитые цепкие когти, мною пройдены. Пройдены до самых их корней. Они попросту перестали существовать. Я захлопал в ладоши и закричал от радости, испугав людей, которые обступили меня, помогая подниматься с земли.
Раздались крики «Да он сошел с ума! Безумный монах!», и люди в страхе отшатнулись. Они отвернулись от меня и не оглядываясь поспешили прочь.
Я поднялся, расправил одежду и возложил на голову остатки своей шляпы. Блаженно улыбаясь и торжествуя, я сдвинулся с места и медленно побрел обратно в Нарасава, в Сёдзу-ан (67).
Вскоре я заметил старика. Он поманил меня к себе и обратился ко мне: «О достопочтенный, не вышибла ли эта женщина из тебя дух?» Я едва улыбнулся и не издал в ответ ни звука. Старик предложил мне для еды целую чашу риса и после отпустил меня.
С улыбкой на лице я подошел к воротам обители Сёдзу-ан. На террасе возвышался наставник. Окинув меня взглядом, он сказал: «С тобой произошло нечто необычайное. Постарайся рассказать».
Я поднялся к тому месту, где он стоял, и начал довольно подробное повествование об испытанном мной просветлении. Тогда наставник взял свой веер и хлопнул меня им по спине.
«Я искренне надеюсь, что ты доживешь до моих лет, — воскликнул он. — Но ты должен твердо решить никогда впредь не довольствоваться такими пустяками. Теперь все твои усилия должны быть обращены к упражнениям после сатори. Те, кто удовлетворяются малыми достижениями, никогда не продвигаются далее шраваков. Всякий, кому не ведома практика, приходящая после сатори, с неизбежностью кончит тем же, что и жалкие архаты Малой колесницы. Ведь их заслуги ничтожны настолько, что я пожелал бы тебе переродиться в облезлом гноящемся теле старого лиса, нежели стать когда-либо священнослужителем первой колесницы» (68).
Под упражнениями после сатори он разумел следующее: за первым сатори двигаться дальше, посвятить себя непрерывной практике и не останавливаться даже тогда, когда она принесет свои плоды. Продвигаясь по этому пути можно достичь последнего, самого трудного препятствия (69).
Единственное, что требуется, это «постоянно и неотступно посвящать всего себя скрытой практике, добросовестному старанию, ведь это есть сущность внутри сущности» (70). Толпы последователей дзэн «не-рожденности», которые сидят подобно иссохшим пням и «в тишине озаряют» сами себя, гораздо хуже, чем презренные покрытые язвами старые лисы.
Однажды кто-то спросил: «Что есть скрытая практика и добросовестное старание?»
Это вовсе не значит, что следует укрываться в горах или сидеть, подобно деревянному истукану, на скале под деревом «в тишине озаряя» самого себя. Но это значит быть полностью погруженным в упражнения — всегда, во всех ежедневных своих делах, стоя, сидя или лежа. Поэтому и говорится, что практика, сосредоточенная в деятельности, в сотню, тысячу и даже миллион раз выше практики, которая совершается при отсутствии всякого действия (71).
Если, достигнув сатори, ты продолжишь целенаправленно упорствовать в своих упражнениях, удаляя ядовитые клыки и когти пещеры Дхармы, расщепляя ущербные, уносящие жизнь заклятия (72), штудируя самые разные тексты, равно буддийские, так и небуддийские, накопляя великий запас богатств Дхармы, разгоняя колеса четырех величайших обетов, взяв на себя обязательства творить благо для всех живых существ и спасать их, стараясь всякий момент своей жизни преуспеть в дарении великой Дхармы, не имея при этом ничего, совершенно ничего общего со славой или прибылью, какую бы форму она ни приняла, вот тогда ты будешь истинным и законным наследником буддийских патриархов. Награда за это последует большая, чем достижение рождения в виде человека или бога.»

…..

«В Сёиндзи Хакуин оставался все время зимнего затворничества, а с наступлением весны вновь отправился в странствия. В продолжении последующих лет он обошел множество храмов. Повсюду он искал учителя, который ответил бы ему на вопрос, как продолжать свои упражнения после сатори.»

…..

«Практика после сатори
(1709-1716 гг., 24 года — 31 год)

Странствия, закончившиеся возвращением Хакуина в Сёиндзи, дали ему ясно понять, что его достижения не могут считаться совершенными. У него не было сомнения относительно глубины своего просветления, он был уверен в точности и ясности своего понимания коанов и дзэнских писаний, но, возвращаясь к треволнениям повседневной жизни, он был не в состоянии удержать спокойствие, которое испытывал в зале для медитации.
«Я чувствовал себя, словно врач, который обладает множеством знаний и при этом не владеет действенными средствами лечения настоящих болезней, — жаловался Хакуин. — Есть ли у меня основания надеяться на то, что я избавлю от несчастий другие чувствующие существа, если сам страдаю от этой же болезни?» Он еще крепче утвердился в своей целеустремленности и «вновь взял в руки кнут для того, чтобы погонять мертвого быка». В целом, его занятия после достижения сатори были сосредоточены на том, чтобы достичь полного слияния двух сторон его жизни: спокойной и деятельной.

Весной 1715 г., в возрасте тридцати лет, почти после полутора лет поисков, Хакуину, наконец, удалось отыскать достаточно удаленное от человеческого жилья место, пригодное для его одинокого пристанища — глубоко в горах провинции Мино. Там он обитал в одиночестве в крохотной хижине, поддерживая жизнь половиной горсти риса ежедневно и следуя совету почтенного Эгоку «высохнуть вместе с травами и деревьями».»

…..

Сёиндзи; Великое просветление
(1716-1726 гг., 31-41 год)

Хакуин нашел Сёиндзи в неописуемом состоянии почти полного разрушения и разорения. Судя по всему, предшественник Хакуина и его брат по Дхарме Торин Сосё попросту сбежал, оставив храм на произвол судьбы. В качестве причины такого поступка различные авторы обычно указывают на тяжелую, хроническую болезнь Торина, а также на его распутное поведение (подробности неизвестны), однако свою роль, несомненно, сыграли и невыносимые условия жизни в храме. «По ночам свет звезд проникал сквозь крышу. Полы отсырели от дождей и росы… Залы храма не имели дверей и некоторых стен. Богатства храма перешли в руки кредиторов, а церемониальные предметы и мебель были заложены… Лунный свет и звук ветра — вот таким было все достойное упоминания состояние храма».
На тринадцатый месяц после возвращения Хакуин был официально утвержден на посту верховного священнослужителя храма Сёиндзи. В том же 1718 г. он получил от высшего духовенства линии Мёнсиндзи титул дай-итидза, то есть «первый монах» — самый низкий из рангов, которые, согласно распоряжениям правительства, требовалось приобрести человеку для того, чтобы стать настоятелем храма. Судя по всему, таким образом духовенство попросту закрепило факт того, что Хакуин стал настоятелем в Сёиндзи. Очевидно, в то же самое время ему было дано самое известное его духовное имя Хакуин, причем, возможно, он принял его сам.
Оставаясь в обветшавшем древнем храме и перенося величайшие трудности и лишения, Хакуин переступил рубеж сорока лет. Старый слуга его семьи собирал дрова для очага, добывал овощи и таким образом мог обеспечить его едой два раза в день. Также появился в храме один монах, который помогал доставлять продовольствие, ежедневно отправляясь просить милостыню. Пища была постной. Нередко храм был вынужден довольствоваться неспелыми или полусгнившими овощами, которые удавалось найти на помойках, куда их выбрасывали жители окрестных сел.
Первые десять лет своего пребывания в Сёиндзи Хакуин не пользовался вниманием тех, кто жил за пределами его родной провинции Суруга. По всей вероятности, он оставался в храме, погруженный в повседневные обязанности, занимался своими упражнениями и изредка проводил лекции для небольшого количества монахов и мирян, которые приходили к нему за советом. Несколько историй из «Жизнеописания» дают нам некоторое представление о том, насколько сурова в те времена была простая и свободная жизнь Хакуина в Сёиндзи. Каждый раз с заходом солнца он забирался в ветхий паланкин и усаживался на им самим туда положенную подушку. Учившийся в храме мальчик закутывал Хакуина в плотную ткань и при помощи веревки фиксировал его тело в прямом положении. В таком виде наставник оставался всю ночь, «подобный изображению Бодхидхармы», а с наступлением дня тот же мальчик его развязывал. За жилыми покоями Хакуина была построена особая комната, в которой он мог уединяться и в тишине погружаться в медитацию. Наставник не пренебрегал и изучением дзэнских писаний и иных буддийских текстов: «Слова и высказывания Будд и патриархов всегда оставались подле него. С их помощью он просветлял свой ум, а с помощью ума — эти старые учения».
Жизнь Хакуина была сосредоточена вокруг вопросов собственной веры в течение почти четверти столетия. На исходе одной из ночей, когда наставнику был уже сорок один год, все внезапно изменилось. Он находился тогда в своей комнате и читал «Сутру лотоса», причем именно тот ее раздел (притчи), который много лет назад назвал «обычным собранием рассказов о причине и следствии». Он читал о том, как Будда объяснял своему ученику Шарипутре истинную природу бодхисаттвы Махаяны: собственное просветление является всего лишь первым шагом на пути к тому, чтобы помогать другим также достичь просветления. В том же самом пытался убедить Хакуина и Сёдзу много лет назад: подобно Шарипутре, Хакуин ошибочно считал свое просветление полным и совершенным, однако он не смог бы продвигаться дальше без своевременной поддержки подлинного учителя.
Хакуин читал и вдруг его слуха коснулся звук черепицы, упавшей на каменное основание храма. В тот же момент он преодолел преграду великого просветления. Немедленно исчезли все сомнения и неопределенности, которые накопились за все эти годы. «В ослепительной ясности» явилось ему понимание, почему «Сутру лотоса» считают высочайшей изо всех записанных буддийских проповедей. Слезы «катились по его лицу, подобно нитям бус. Они неудержимо текли, словно бобы из разорванного мешка». С этого момента, говорит Торэй, наставник «жил в состоянии великого освобождения. Деятельная природа просветления Будды стала его собственной без остатка. Он мог говорить тем же самым языком и губами, которыми говорили Будды прошлого». Хакуин нашел применение обретенным возможностям выражать свой духовный опыт и оставшиеся сорок два года своей жизни посвятил учительству, сосредоточив на этом свою неутомимую энергию. Сочинения, подобные «Побуждению ученика пройти сквозь препятствия дзэн» и «Трем учениям буддийских патриархов», которые сыграли решающую роль в его собственном развитии, несомненно, убедили его в том, сколь неоценимую помощь в распространении учения могут оказать книги. Сам Хакуин часто ссылался на то, что практика письма может рассматриваться как «упражнения в выражении праджни (мудрости) в слове». Позднее он называл это так: «два-три слова просветленных учителей, сказанные специально для того, чтобы напугать последующие поколения учеников».»

Share This